Записи написаны заранее и одинаковы у всех, кто их открыл, — они не знают ни вас, ни вашего случая.
Разбитое зеркало связывали с долгой полосой неурядиц и мелких трат, и счёт нередко вели годами — по числу крупных осколков или по семи, взятым из книжной традиции. Правила обращения с обломками были подробнее самого предсказания: осколки не рассматривали и не позволяли смотреться в них никому, собирали не голой рукой, а веником на совок, заворачивали в тряпицу и уносили за пределы двора — где-то топили в проточной воде, где-то зарывали зеркальной стороной вниз, где-то закапывали под порогом хлева, чтобы неудача досталась не человеку. Считалось при этом, что беда касается не одного разбившего, а всего жилья. Причина строгости в цене и в устройстве вещи. Зеркало делали из привозного листового стекла на оловянно-ртутной подложке, стоило оно дорого, разбивалось трудно и осколком резалось глубоко, а обратную сторону в хозяйстве трогать не следовало. В избе оно висело одно на всю семью и часто было единственной покупной вещью в доме, входившей в приданое; его потеря и вправду означала расход, которого дом не планировал, — вот и вся череда трат. Прибавилось к этому и отношение к зеркалу как к границе: в него не глядели после заката, его завешивали в доме, где случилось горе, и к нему не подносили младенца до срока. Отличается примета от запрета смотреться в треснувшее зеркало: там речь о целой, но повреждённой вещи. Вторая сторона события бытовая — уборку приходилось делать тщательную, мелкая крошка находилась в щелях месяцами, а само поверье рождало тревогу задолго до всякого происшествия, и человек потом сам подводил под неё любую случившуюся неприятность.
Зеркала в доме, где случилось горе, завешивали холстиной и держали закрытыми до конца поминального срока. Правило это соблюдали повсеместно и без исключений; заодно останавливали часы, а воду в доме выливали. Объясняли по-разному, но всюду через границу: зеркало считали проходом, и держать его открытым в такие дни не полагалось. Есть у обычая и вполне человеческая сторона. Дом в трауре наполняется людьми, в нём не до себя, и завешенное зеркало избавляет от необходимости смотреть на своё лицо и поправлять волосы там, где это неуместно. Оно же делает комнату строже и тише — а именно этого от неё в такие дни и хотели. Рядом стоят приметы о разбитом зеркале и о зеркале напротив входа. Обратная сторона обычая в том, что он превращает бытовую вещь в напоминание, и снятая через сорок дней холстина запоминалась не меньше, чем повешенная.
Зеркало в подарок отдавали с оговоркой: за него, как за нож, брали мелкую монету, обращая подарок в покупку. Считалось, что дарёное зеркало уносит с собой отражение дарителя, а в новый дом оно приносит чужую жизнь. Разбить подаренное зеркало считали знаком особенно дурным. Основание у осторожности в отношении к зеркалу как к границе: в него не глядели после заката, его завешивали в трауре, к нему не подносили младенца до срока. Была и цена: зеркальное стекло возили издалека, делали на оловянно-ртутной подложке, стоило оно дорого и билось легко — подарок выходил и щедрым, и рискованным разом. Монета снимала неловкость с обеих сторон. Рядом стоят обычаи не дарить нож и часы. Обратная сторона правила видна и сейчас: зеркала дарят, и монету за них берут скорее в шутку, чем всерьёз. Разбить же подаренное было настоящей потерей и без всякого поверья.
Случайно разбитая тарелка считалась к добру: говорили, что бьётся на счастье, и досадовать на черепки не полагалось. Присловье это распространяли на глиняную и стеклянную посуду, но не на зеркало — стекло с подложкой в приметах шло отдельной статьёй и толковалось строго наоборот. Битую посуду не склеивали, а выносили сразу. Смысл присловья утешительный, и он виден насквозь. Разбитая тарелка — убыток мелкий и непоправимый, ссориться из-за него бессмысленно, и присловье переворачивало досаду в шутку, чтобы за столом не начался спор. К тому же глиняная и деревянная посуда в доме копила трещины и сколы, и потеря надтреснутой миски была скорее облегчением, чем уроном. Рядом стоят приметы о разбитой чашке и о посуде с трещиной. Обратная сторона известна всякому, кто убирал осколки: черепок режет глубоко, а мелкая крошка находится в щелях ещё неделю.
Случайно разбитую чашку считали к добру и на черепки не досадовали: говорили, что посуда бьётся на счастье, а если чашка была любимой — что она взяла на себя чью-то досаду. Осколки выносили сразу, не разглядывая; склеивать разбитое не полагалось, и треснувшую посуду в обиход не возвращали. Присловье было утешительным и работало именно так. Разбитая чашка — убыток мелкий и непоправимый, а ссора из-за неё в тесном доме портит вечер всем; лучше отшутиться. К тому же глиняная и стеклянная посуда копила сколы, и потеря надтреснутой чашки была скорее избавлением. Отдельно стоит помнить: зеркало под это присловье не подпадает, для стекла с подложкой в приметах отведена своя, строгая статья. Рядом стоят приметы о разбитой тарелке и о посуде с трещиной. Обратная сторона очевидна тому, кто убирал осколки: мелкая крошка находится в щелях ещё неделю, а режет она глубоко.
Трещина в зеркале считалась хуже, чем целый скол по краю: расколотое отражение полагали ненадёжным, и в такое зеркало не глядели, а старались убрать его из жилой части дома. В одних местах треснувшее стекло сразу выносили, в других оставляли, но завешивали холстиной и открывали лишь для дела, а не для того, чтобы разглядывать себя. Смысл запрета проще, чем кажется. Трещина искажает отражение: лицо в ней смещается, край расходится, и человек, привыкший видеть себя иначе, невольно ищет причину в себе, а не в стекле. К тому же надтреснутое зеркало — вещь, готовая распасться в руках при первой попытке снять или протереть, и обращались с ним осторожнее, чем с целым. От приметы о разбитом зеркале эта отличается тем, что беды здесь не ждали: вещь ещё цела, и разговор идёт о том, как с ней жить дальше. Вторая сторона видна каждому — треснувшее стекло всё равно приходилось менять, и поверье просто торопило неизбежное.
Разбитая посуда считалась знаком удачи, и это одна из немногих примет, где несчастье прямо объявлено счастьем. На свадьбах черепки не убирали, пока не пересчитают, а иногда били тарелку нарочно; в других местах говорили, что бьётся к добру только посуда старая, а новую жалели по-настоящему. Толкование выросло из простого утешения. Битая чашка — убыток мелкий и неисправимый, досадовать на него бессмысленно, и присловье переворачивало досаду в шутку, чтобы не начинать ссоры из-за черепка. К тому же в глиняной посуде трещины и сколы копились быстро, и потеря надтреснутого горшка была для хозяйства скорее облегчением, чем уроном. Есть и оговорка, которую обычно забывают: зеркало и посуду в поверьях разводили строго — стекло к неурядицам, глину к добру. Обратная сторона поверья видна каждому, кто убирал осколки: черепок режет глубоко, а мелкая крошка находится в щелях ещё долго после уборки.